К началу масштабного конфликта между Россией и Украиной в стране уже существовал один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании формально почти не пострадали от военной ситуации и санкций, но значительная часть квалифицированных специалистов уволилась и уехала. Те, кто остался, наблюдали, как шаг за шагом блокируются десятки привычных сервисов — от соцсетей до игровых сайтов, а в приграничных регионах периодически отключают интернет и мобильную связь.
К 2026 году государственная политика в сфере интернета стала еще жестче: началось тестирование так называемых «белых списков» сайтов и приложений, под удар попали популярные мессенджеры и множество VPN‑сервисов, в том числе тех, которыми пользовались сами российские разработчики. Пять работников IT‑отрасли из московских компаний рассказали, с какими проблемами они столкнулись и как пытаются работать в новых условиях. Имена героев изменены в целях безопасности.
«Чувствую, будто на меня нависла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
В моей компании рабочая коммуникация по формальным правилам должна вестись по электронной почте, но это крайне неудобно: невозможно понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями. Поэтому фактически вся оперативная переписка шла через мессенджер, и никакого прямого запрета на его использование для рабочих задач нам не озвучивали.
Когда начались серьезные перебои с этим мессенджером, мы в срочном порядке попытались перейти на другой софт. У нас давно был корпоративный чат и внутренний сервис для видеозвонков, но распоряжения пользоваться только ими так и не появилось. Более того, нам официально запретили обмениваться в этом корпоративном мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы — его признали недостаточно защищенным, без гарантии тайны связи и безопасности данных. Абсурд: мессенджер есть, но самые важные функции в нем нельзя использовать.
Работает он и технически плохо. Сообщения могут доставляться с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет полноценных каналов, как в популярных мессенджерах, не отображается факт прочтения сообщений. Приложение постоянно глючит: например, клавиатура перекрывает половину чата, и последние сообщения просто не видно.
Сейчас внутри компании все общаются как придется. Старшие коллеги предпочитают электронную почту, которая неудобна и медленна. Большинство, включая меня, продолжают пользоваться заблокированным мессенджером через VPN. При этом корпоративный VPN не дает к нему доступа, поэтому для переписки с коллегами мне приходится постоянно переключаться на личный, зарубежный сервис.
О том, что компания как‑то поможет обходить блокировки, разговоров я не слышала. Напротив, чувствуется тенденция к максимальному отказу от «запрещенных» ресурсов. Коллеги чаще всего реагируют иронично: воспринимают каждое новое ограничение как очередной нелепый эпизод. Мне же и сама ситуация, и это легкомысленное отношение окружающих кажутся деморализующими. Возникает ощущение, что только ты по‑настоящему понимаешь, насколько сильно «закручиваются гайки».
Блокировки усложняют жизнь не только в работе, но и в личном общении — прежде всего в поддержании связи с близкими. Субъективно это ощущается как тяжелая серая туча над головой: пытаешься приспосабливаться, но боишься, что в итоге сам сломаешься и полностью примешь новые правила игры, хотя совсем этого не хочешь.
О возможных планах отслеживать и блокировать доступ для пользователей с VPN я знаю только понаслышке: сознательно почти не читаю новости, потому что морально тяжело погружаться в детали. Понимание того, что приватности практически не остается, а повлиять на это невозможно, очень давит.
Надежду дает лишь мысль, что где‑то существует неформальное сообщество специалистов, которые ищут новые способы обхода ограничений. VPN‑сервисы когда‑то тоже были в новинку, а затем стали привычным инструментом. Хочется верить, что появятся новые технологии сокрытия трафика для людей, которые не готовы соглашаться с происходящим.
«Полностью запретить VPN — все равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
Еще до пандемии в России было огромное количество решений от зарубежных вендоров, интернет развивался очень быстро. Скорость доступа радовала не только в столице, но и в регионах. Сотовые операторы предлагали дешевые тарифы с практически безлимитным трафиком — казалось, что развитие будет только ускоряться.
Теперь все выглядит гораздо печальнее. Наблюдается деградация сетей: оборудование стареет, вовремя не обновляется и плохо поддерживается, заметно замедлилось развитие новых сетей и расширение проводного интернета. Ситуацию обостряют блокировки связи из‑за угроз, связанных с беспилотниками, когда мобильные сети просто глушат, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово бросились проводить домой проводной интернет, провайдеры завалены заявками, сроки подключения растут — мне, например, не удается подключить интернет на даче уже полгода.
Ограничения особенно сильно ударили по удаленной работе. Во время пандемии компании увидели, насколько это выгодно и удобно. Сейчас же из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, что увеличивает расходы работодателей на аренду и инфраструктуру.
Наша компания сравнительно небольшая, и вся инфраструктура — в нашей собственности: мы не арендуем чужие серверы и не пользуемся сторонними облачными мощностями. Это снижает зависимость от внешних блокировок.
Мне кажется, полностью заблокировать VPN невозможно. Важно понимать: VPN — это не конкретный сервис, а технология. Полный запрет был бы равносилен отказу от автомобилей в пользу конной тяги. В современной экономике на VPN строятся, в частности, банковские системы. Перекрыв все профили VPN‑трафика, можно парализовать банкоматы, платежные терминалы и множество критичных для жизни процессов.
Скорее всего, продолжатся точечные блокировки отдельных сервисов, но благодаря тому, что мы используем собственные решения, наш бизнес, вероятно, пострадает меньше.
Что касается «белых списков», то сама идея защищенных сетей мне понятна. Технически логично сначала определить набор ресурсов, которым доверяют, а затем ограничивать остальное. Проблема в том, что механизм включения в эти списки непрозрачен, а число компаний, которым уже дали такой статус, невелико. Это создает перекосы и нездоровую конкуренцию, особенно в банковском секторе, где крупные игроки оказываются в неравном положении.
Если компании удается попасть в «белый список», ее ресурсы тоже получают привилегированный статус, сотрудники могут подключаться к корпоративной инфраструктуре и через нее выходить к критически важным для работы сервисам, в том числе зарубежным. Но сама идея массовых ограничений вызывает у меня смешанные чувства. С некоторыми мерами безопасности — например, временным глушением связи при угрозе атак — я могу согласиться. А вот блокировки крупных платформ и мессенджеров, где наряду с нежелательным контентом есть горы полезной информации, выглядят слабой попыткой не конкурировать за аудиторию, а просто выключить оппонентам микрофон.
Предложения ограничивать доступ к сервисам с устройств, на которых включен VPN, кажутся особенно спорными. VPN часто используется для безопасного подключения к внутренним сетям компаний, и попытка не различать такие сценарии с обходом блокировок приводит к абсурду. Логичнее было бы сначала опубликовать понятный перечень одобренных решений, дать бизнесу время перейти на них, а уже затем закрывать остальное. Сейчас же решения принимаются, когда инфраструктура к ним не готова — отсюда и нервная реакция общества.
«Жить в России стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Для меня очередной виток ограничений не стал неожиданностью. Мировой тренд очевиден: разные страны стремятся строить собственные суверенные сегменты интернета. Китай был одним из первых, сейчас к подобной модели движутся и другие государства. Желание властей контролировать сеть внутри страны понятно, хотя и неприятно для пользователей.
Раздражает то, что блокируются привычные сервисы, а замены либо нет, либо она реализована слабее. Пользовательские привычки ломаются, приходится тратить время на поиск обходных путей. Теоретически при наличии политической воли и ресурса страна могла бы создать полноценные аналоги, талантливых программистов хватает — вопрос именно в приоритетах.
На мою работу новые блокировки почти не повлияли. В компании давно используется собственный мессенджер с каналами, тредами и богатым функционалом, напоминающим популярные западные сервисы. Внутри действует негласный принцип — по максимуму опираться на собственные разработки. Поэтому большинству сотрудников безразлично, доступен ли тот или иной внешний мессенджер на территории России.
Часть западных ИИ‑сервисов доступна нам через корпоративные прокси, но многие новые инструменты вроде специализированных код‑агентов заблокированы службой безопасности: считается, что при работе с ними код может утекать за пределы компании. Зато внутри активно развиваются собственные языковые модели, которые регулярно обновляются и уже неплохо справляются с повседневными задачами.
Как разработчику я влияния ограничений почти не ощущаю, но как рядовой пользователь сталкиваюсь с постоянной необходимостью включать и выключать VPN, что утомляет. Связь с родственниками за границей стала заметно сложнее: одни сервисы недоступны здесь, другие — там, а на настройку обходных вариантов уходит масса времени.
Вокруг новых отечественных мессенджеров и приложений многие опасаются слежки. Я считаю, что в той или иной степени данные собирают почти все популярные сервисы, так устроен современный цифровой мир. В моем случае контроль за геолокацией и так присутствует по другим причинам, поэтому дополнительные риски кажутся менее существенными.
Жить в России действительно стало менее удобно, но пока я не уверен, что это достаточный повод для отъезда. Большую часть времени интернет мне нужен именно для работы, а критические рабочие сервисы вряд ли тронут. Личные развлечения вроде коротких видео и мемов не кажутся достаточной причиной менять страну. Пока функционируют ключевые инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения — для меня вопрос отъезда не стоит столь остро.
«Бороться с VPN так дорого и сложно, что идея выглядит бредовой»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
После 2022 года наш банк взял курс на максимальную независимость от зарубежных поставщиков: от многих иностранных решений отказались, перестроив внутреннюю инфраструктуру на собственные сервисы или еще доступные альтернативы. Какие‑то вещи заместить невозможно — например, экосистему Apple, под требования которой приходится подстраиваться, как бы ни хотелось обратного.
Блокировки массовых VPN‑сервисов нас затрагивают не так сильно: используются собственные протоколы и внутренний доступ, и пока не было ситуации, чтобы все сотрудники внезапно остались без подключения к рабочему VPN. Гораздо ощутимее оказались эксперименты с «белыми списками» в Москве: в какой‑то момент можно было просто выехать из дома и остаться без связи, хотя еще недавно доступ был повсюду.
В отношениях компании к новым ограничениям особых изменений не видно: никаких новых регламентов на случай отключений не появилось, массового перевода сотрудников с удаленки обратно в офисы под этим предлогом тоже не было.
От популярного мессенджера как основного рабочего инструмента мы отказались еще в 2022‑м: в один день всех перевели на корпоративный чат. Руководство честно признало, что продукт не готов к нагрузке, и попросило «немного потерпеть», пока его доработают. С тех пор сервис улучшился, но по уровню удобства до прежнего популярного решения ему далеко.
Часть сотрудников настолько недоверчиво относится к корпоративным приложениям, что покупает недорогие смартфоны специально под них, опасаясь прослушки на основных устройствах. Я лично установил все нужные программы на свой основной телефон и считаю эти страхи преувеличенными, особенно с учетом архитектуры iOS, где доступ приложений к системе сильно ограничен.
Мне попадались сообщения о методических рекомендациях по борьбе с VPN, которые разослало профильное ведомство. С точки зрения разработчика для iOS выполнить большинство прописанных там требований нереально: система закрыта, функционал приложений строго ограничен, и отследить использование других программ или определенных сетевых профилей практически невозможно на не взломанном устройстве.
Идея блокировать доступ к приложениям только из‑за включенного VPN выглядит странно и несправедливо прежде всего по отношению к пользователям за рубежом: их реальные операции и переводы могут восприниматься как подозрительные только потому, что трафик идет через шифрованный канал. При этом многие VPN‑сервисы поддерживают раздельное туннелирование, позволяющее заранее вывести отдельные приложения в обход VPN, что делает контроль еще сложнее.
С технической точки зрения полностью реализовать подобные меры на сто процентов будет крайне сложно и дорого. Уже сейчас специализированные системы фильтрации трафика испытывают перегрузки, из‑за чего пользователи периодически внезапно получают доступ к ранее заблокированным зарубежным сервисам без всякого VPN. На этом фоне сценарий с массовым внедрением «белых списков», при котором проще ограниченно разрешать, чем бесконечно расширять перечень запрещенного, кажется более вероятным — и пугающим.
Я надеюсь, что значительная часть самых квалифицированных инженеров, способных построить по‑настоящему тотальные системы блокировок и контроля, просто предпочла уехать и не участвовать в подобных проектах по этическим соображениям. Но не исключаю, что это всего лишь мое самоуспокоение.
Усиление ограничений и успехи «белых списков» привели меня к апатии. Я занимаюсь собственными проектами в области искусственного интеллекта и сильно завишу от зарубежных нейросетей вроде Claude или ChatGPT. С некоторыми из них моя продуктивность возрастает в разы — я могу выполнить в десять–двадцать раз больше задач. Если доступ к этим инструментам будет полностью перекрыт, я подведу клиентов и, вероятно, всерьез задумаюсь об отъезде.
Уже сейчас раздражает, что VPN приходится держать включенным круглосуточно, а даже для использования любимого мессенджера нужны дополнительные манипуляции. Моя работа тесно связана с интернетом, и чем он менее свободен, тем труднее жить. Как только ты адаптируешься к одному набору ограничений, появляются новые — и снова приходится выстраивать обходные маршруты.
«Двойной туннель и новый роутер — иначе работать невозможно»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удаленно из Москвы
Я очень болезненно переживаю постепенную гибель свободного интернета — от решений больших платформ до мер, которые принимаются на государственном уровне. Ограничить, заблокировать, отследить — кажется, именно так формулируется текущий курс. Особенно тревожно, что ведомства, отвечающие за цензуру, становятся технически компетентнее и могут служить примером для других государств, которые захотят пойти по схожему пути.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и в нынешних условиях это сложно. Мой рабочий VPN использует протокол, уже заблокированный в стране. Запустить один VPN‑клиент поверх другого, чтобы сначала обойти блокировку, а потом войти в рабочую сеть, нельзя: приложения конфликтуют.
В итоге пришлось срочно покупать новый роутер и поднимать VPN прямо на нем, а уже поверх этого соединения подключаться к рабочему VPN. Так появилась схема с двойным туннелем, без которой я просто не смог бы выполнять свои обязанности. Но если «белые списки» станут повсеместной практикой, нынешнее решение перестанет работать, и вопрос смены страны проживания станет для меня практически неизбежным.
К российскому крупному IT‑сектору у меня особое отношение. Когда‑то многие бренды казались предметом гордости, но с усилением политического давления и репрессивной повестки произошла быстрая трансформация. Люди, для которых свободный интернет был ценностью, в основном ушли или эмигрировали, а оставшиеся структуры стали тесно переплетаться с государством.
С технической точки зрения у крупных российских компаний по‑прежнему высокие компетенции, там решают сложные задачи. Но в моих глазах это перекрывается политической и этической стороной: не хочется работать в экосистеме, где технологическая мощь сочетается с лояльностью к жестким ограничениям.
Отдельно пугают ресурсы и полномочия органов, отвечающих за блокировки: они могут обязать провайдеров устанавливать дорогостоящее оборудование фильтрации трафика, а расходы в итоге перекладываются на пользователей — стоимость доступа в интернет растет, и выходит, что люди платят за то, чтобы за ними эффективнее следили.
Технических средств для включения «белых списков» по нажатию кнопки становится все больше. Пока остаются некоторые малоизвестные протоколы и решения, которые позволяют обойти новые фильтры, но принципиальных препятствий для их блокировки тоже нет. Параллельно появляются инициативы по отдельной тарификации международного трафика, что дополнительно усложняет доступ к глобальному интернету.
Я считаю важным, чтобы как можно больше людей поднимали собственные VPN‑сервера или объединялись с друзьями для совместного использования таких решений. Существуют протоколы, которые обнаружить и заблокировать сложнее; стоимость аренды сервера за рубежом относительно невелика и может разделяться между несколькими пользователями.
Главная задача цензурирующих органов — сделать свободный доступ к информации привилегией меньшинства, чтобы большинству он был недоступен по финансовым или техническим причинам. Уже закрыты популярные и понятные широкому кругу VPN‑сервисы, и пользователи, не готовые искать более сложные пути, переходят на удобные, но контролируемые альтернативы.
Кто‑то после блокировки привычного мессенджера уходит в менее известные приложения и считает, что проблему решил. На самом деле часть аудитории действительно удалось вытеснить с относительно независимой площадки — именно это и было задачей. Даже если технически подготовленные люди сохраняют доступ к глобальной сети, сила свободного обмена информацией основывается на том, что им пользуется большинство. Когда интернет с относительно свободным доступом остается уделом меньшинства, общество в целом оказывается в проигрыше.
