Война в Иране высветила ограниченное влияние России на мировой арене

Война в Иране стала моментом истины для Кремля, наглядно показав реальные пределы влияния России в мировой политике.

Российский президент Владимир Путин в иранском конфликте фактически остался на обочине, лишь изредка делая заявления, не оказывающие заметного влияния на ход событий. Это подчёркивает, насколько ограничено реальное влияние Москвы, резко контрастируя с агрессивной риторикой наиболее активных представителей российской элиты.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о том, что, несмотря на воинственную риторику, Россия превращается в державу второго порядка, которую внешние события формируют в куда большей степени, чем она формирует их сама. При этом страна по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые мировые договорённости.

Один из ключевых переговорщиков от имени Москвы в отношениях с США и по вопросам урегулирования войны в Украине, Кирилл Дмитриев, регулярно использует резкую риторику в адрес западных союзников на фоне обострения отношений.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах», а также называл британского премьера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Аналогичную линию — в ещё более грубой форме — продолжает и заместитель председателя Совета безопасности России Дмитрий Медведев.

Задача такой риторики очевидна: подыграть одностороннему подходу США, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и усилить любые видимые разногласия внутри НАТО. Однако реальное положение самой России выглядит гораздо менее благополучно.

По оценке исследовательского центра «Карнеги Россия–Евразия», российская экономика оказалась в крайне уязвимом состоянии и погружена в затяжную, чрезвычайно дорогостоящую войну, последствия которой общество может не преодолеть полностью. Европейский институт исследований безопасности, в свою очередь, характеризует отношения Москвы и Пекина как глубоко асимметричные, где КНР обладает существенно большим пространством для манёвра, а Россия выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом государства НАТО, как показали события вокруг Ирана, в ряде случаев могут позволить себе не согласиться с Вашингтоном, вызывая раздражение у администрации президента США. Вопрос о том, могла бы Россия столь же свободно возразить Китаю, остаётся открытым.

Европейская комиссия отмечает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с примерно 45% импорта на начало полномасштабной войны до около 12% к 2025 году. Кроме того, был принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок, что резко ослабило ключевой энергетический рычаг воздействия Москвы на Европу, работавший десятилетиями. На этом фоне нападки российских официальных лиц на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Официальная риторика настаивает на слабости Великобритании, Франции и Германии, тогда как факты указывают на иное: именно Россия увязла в войне против Украины, ограничена в отношениях с Китаем и фактически вытеснена из энергетического будущего Европы. Агрессивные заявления не демонстрируют силу Кремля; они скорее свидетельствуют о нарастающей слабости страны.

Одной из показательных черт иранского кризиса стало то, что важнейшую роль в достижении прекращения огня и подготовке следующего раунда переговоров сыграл Пакистан. Именно через Исламабад выстраивается основная линия дипломатии, в то время как Россия не оказалась в центре этих усилий.

Москва фактически не потребовалась даже в момент, когда последний ключевой партнёр России на Ближнем Востоке сталкивается с вопросом экзистенциального характера. Это подчёркивает, что Россия всё более напоминает силу на обочине, а не незаменимого посредника.

Кремль не располагает достаточным доверием и авторитетом, чтобы выступать в роли управляющего кризисом. Вместо этого Россия оказывается в положении стороннего наблюдателя с собственными интересами, но без решающего голоса.

Сообщения о том, что Россия якобы передаёт Тегерану разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне фактически восприняли без особой реакции — не из‑за недоверия к самим сообщениям, а из‑за их ограниченного значения для ситуации на земле. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном также не стал полноценным пактом о взаимной обороне, что демонстрирует: ни одна из сторон не располагает ресурсами для реальной военной поддержки другой.

Наиболее заметный аргумент в пользу значимости России в иранском кризисе носит экономический, а не стратегический характер. Дополнительные доходы оказались следствием роста цен на нефть на фоне перебоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить санкционные ограничения против российской нефти, а не результатом способности Москвы влияеть на ход конфликта или управлять им.

До этого притока средств экспортные поступления России резко снижались, дефицит бюджета становился всё более чувствительной политической проблемой. На фоне войны в Иране, по оценкам аналитиков, налоговые поступления от нефтяного экспорта могли практически удвоиться за месяц — до порядка 9 млрд долларов, что стало ощутимым, но временным облегчением для бюджета.

Однако такой рост доходов не является свидетельством глобального лидерства. Ситуативное использование чужих решений и изменений на рынке нельзя приравнять к наличию собственных рычагов влияния. Страна, чья прибыль растёт в первую очередь из‑за изменения курса Вашингтона, выступает не инициатором, а случайным выгодополучателем в чужой игре. И ситуация способна столь же быстро измениться в противоположную сторону.

Куда более серьёзной проблемой для России становится сужение пространства для манёвра во взаимодействии с Китаем. Исследователи Европейского института исследований безопасности говорят о «разрыве в зависимости», который предоставляет Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай, столкнувшись с ростом издержек, способен относительно быстро изменить курс и перестроить внешнюю политику. Россия же располагает куда меньшими возможностями для давления, будучи сильно зависимой от китайских товаров и рынков сбыта. Особенно это проявляется на фоне опоры на экспорт подсанкционной нефти в КНР для финансирования войны против Украины.

Такое соотношение сил даёт более точное представление о нынешней иерархии в мировой политике, чем представления о некоей «антизападной оси». В отношениях с Китаем Россия не выступает равноправным партнёром: она более стеснена и уязвима.

Эта асимметрия, по оценкам экспертов, станет особенно заметной на фоне предстоящего перенесённого визита президента США Дональда Трампа в Китай, запланированного на 14–15 мая. Для Пекина ключевым геополитическим приоритетом остаются управляемые и относительно стабильные отношения с Вашингтоном — соперником, но одновременно другой великой державой.

Стратегическое партнёрство с Москвой остаётся важным элементом внешней политики Китая, однако в конечном счёте оно вторично по сравнению с управлением отношениями с США. Последние напрямую затрагивают важнейшие приоритеты Пекина: ситуацию вокруг Тайваня, баланс сил в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировую торговлю и инвестиции. Россия же, чьи ключевые внешние связи во всё большей степени зависят от решений Китая, явно не находится на вершине глобальной иерархии и фактически действует в рамках чужих ограничений.

При всём этом у российского руководства всё ещё остаются инструменты влияния, хотя ни один из них не способен радикально изменить мировую систему. Москва по‑прежнему может усиливать гибридное давление на страны НАТО: через кибератаки, политическое вмешательство, экономическое принуждение и агрессивную риторику, включая более прямые ядерные угрозы.

Россия также способна попытаться усилить военное давление на Украину в период активизации боевых действий и дипломатического тупика, включая более частое применение новых видов вооружений. Параллельно Москва может углублять скрытую поддержку Ирана, повышая издержки США и их союзников, хотя такой курс несёт риск свести на нет возможные договорённости с Вашингтоном по Украине и санкционным вопросам.

Эти шаги представляют собой серьёзные угрозы, но по сути остаются тактикой «спойлера» — поведения игрока, который способен осложнить ситуацию, но не определяет общие правила игры и не диктует дипломатическую повестку, не опираясь на подавляющее экономическое или военное превосходство.

У российского руководства по‑прежнему есть набор инструментов влияния, однако это инструменты игрока со слабой картой в руках, вынужденного полагаться скорее на блеф и создание угроз, чем на возможность уверенно задавать условия для других.

Параллельно с геополитическими ограничениями ухудшается и внутренняя экономическая ситуация. Масштабные атаки украинских дронов по российской нефтяной инфраструктуре, по оценкам аналитиков, привели к рекордному сокращению добычи нефти. В апреле производство могло снизиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение добычи оценивается уже в 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это создаёт дополнительные риски для наполнения бюджета, особенно с учётом высокой стоимости военных расходов и ограниченных возможностей для наращивания экспорта на традиционные рынки.

На международном уровне обсуждаются и новые ограничения, затрагивающие российских граждан. В Евросоюзе рассматривается инициатива запретить въезд на территорию объединения россиянам, принимавшим участие в боевых действиях против Украины. Ожидается, что соответствующее предложение будет вынесено на обсуждение Европейского совета в июне, что может усилить личные последствия для участников войны и сузить пространство для их передвижения по Европе.