Военная экономика России: тяжелое наследие и ресурсы для будущего перехода

Даже после прекращения боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Они станут главным содержанием повестки любой власти, которая действительно попытается запустить перемены и перейти к мирному развитию.

Прежде чем перечислять ключевые вызовы, важно обозначить оптику. Последствия войны можно описывать через макроэкономику, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь в центре внимания — то, как это наследие почувствует рядовой гражданин, и что оно будет означать для политического перехода. В итоге именно повседневный опыт людей определит, какие реформы окажутся жизнеспособными.

Экономическое наследие войны устроено парадоксально. Военные действия не только разрушали существующие связи и институты, но и создавали вынужденные точки адаптации, которые при других политических условиях могут стать опорой для будущего перехода. Речь не о поиске «положительных» сторон происходящего, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом деформаций и одновременно с потенциальными ресурсами для переустройства экономики.

Неправильно сводить экономику России образца 2021 года исключительно к экспорту сырья. К этому моменту несырьевой неэнергетический экспорт составлял почти 194 млрд долларов — около 40% совокупного вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, IT‑услуги, вооружения. Формировался диверсифицированный сектор, который приносил не только валютную выручку, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на внешних рынках.

Именно по этому сегменту война ударила сильнее всего. По предварительным оценкам, уже к 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного значения. Особенно снизился вывоз высокотехнологичной продукции: экспорт машин и оборудования оказался на 43% ниже уровня 2021 года. Рынки развитых стран закрылись для товаров с высокой добавленной стоимостью: машиностроение и авиационные компоненты, IT‑услуги, сложная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к необходимым технологиям и комплектующим, без которых невозможна конкурентоспособность перерабатывающих отраслей. В результате под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию. Нефтегазовый экспорт, напротив, смог частично удержаться за счет перенаправления потоков на другие рынки. Сырьевая зависимость, которую годами пытались ослабить, лишь усилилась — и это происходит на фоне утраты рынков сбыта для несырьевой продукции.

К этому добавляются старые структурные дисбалансы. Задолго до 2022 года Россия относилась к числу стран с наиболее высокой концентрацией богатства и выраженным имущественным расслоением. Две декады жесткой бюджетной политики при всей ее логике для макростабильности обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: ветшающий жилой фонд, изношенные дороги и коммунальные сети, дефицит современных социальных объектов.

Параллельно шла централизация финансовых ресурсов. Региональные власти лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без собственных средств и полномочий не в состоянии поддерживать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но последовательно. Судебная система все хуже защищала контракт и собственность от вмешательства государства, антимонопольный надзор действовал избирательно. В таких условиях бизнес не ориентируется на долгие инвестиционные циклы: вместо этого он сокращает горизонты планирования, уходит в офшорные конструкции и серую зону.

С началом войны к этому добавились новые процессы, радикально изменившие конфигурацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение через рост госсектора, усиление административного контроля и фискальную нагрузку, с другой — размывание нормальной рыночной конкуренции.

Малые компании в первые годы получили временные ниши после ухода иностранных брендов и в сфере обхода санкций. Но уже к концу 2024 года стало видно, что ускоряющаяся инфляция, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен предельный размер выручки для применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал, что в существующей модели экономики малый бизнес рассматривается не как опора развития, а как объект ужесточения контроля.

На фоне этого обострились макродисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил формальный рост ВВП, но этот рост не сопровождался адекватным увеличением предложения гражданских товаров и услуг. В результате возникла устойчивая инфляция, которую монетарные власти пытаются сдержать повышением ключевой ставки, не влияя на главный источник ценового давления — военные расходы. Высокие ставки душат кредитование мирного сектора, но почти не затрагивают оборонный заказ. С 2025 года реальный рост концентрируется в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская часть экономики стагнирует. Этот перекос не исчезнет сам собой — его придется сознательно выправлять в переходный период.

Официальный уровень безработицы находится на рекордно низких значениях, но за этим индикатором скрывается иная реальность. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. Только за годы военных действий туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. Оборонка предлагает более высокие зарплаты, чем многие гражданские предприятия, поэтому инженерные и технические кадры уходят туда, где создается продукция, не имеющая мирного применения и буквально уничтожаемая на фронте.

При этом важно не преувеличивать масштабы милитаризации. Оборонная отрасль — не вся экономика и даже не ее большая часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно военный сектор стал почти единственным источником роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что все хозяйство превратилось в военный лагерь, а в том, что единственный быстрорастущий сегмент производит товары, которые не создают ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий, а просто расходуются в ходе боевых действий.

Параллельно масштабная эмиграция лишила страну наиболее мобильной и мотивированной части рабочей силы. Это усугубило дефицит квалифицированных кадров там, где они особенно нужны для модернизации.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: нехватка специалистов для развивающихся гражданских отраслей будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном комплексе. Автоматического перераспределения здесь не произойдет: рабочий оборонного завода в депрессивном городе не превращается «по щелчку» в востребованного сотрудника высокотехнологичного гражданского производства. Нужны программы переобучения, смена региональной политики и время.

Демографический вызов тоже не возник с нуля. Еще до войны страна сталкивалась с процессами старения населения, низкой рождаемостью и сжатием трудоспособной возрастной группы. Военные годы превратили долгосрочный тренд в острую кризисную ситуацию: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, новая волна эмиграции молодых образованных людей, резкое падение рождаемости. Даже при успешной политике поддержки семей и программ переездов последствия этого удара будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — что произойдет с оборонным сектором в случае перемирия без смены политического режима. Вероятно, военные расходы сократятся, но не радикально. Сохранение курса на «боеготовность» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в значительной мере милитаризованной. Само прекращение огня немного смягчит остроту ситуации, но не устранит структурную деформацию. В этом смысле послевоенное урегулирование и глубокая системная нормализация — два разных процесса.

Одновременно нарастает переход к иной экономической модели. Усиление административного контроля над ценами, распределением ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, расширение влияния государства на частный сектор — все это элементы мобилизационной экономики, которая формируется не одним указом, а повседневной практикой управления. Для чиновников, работающих в условиях жестких ограничений ресурсов и давления сверху, директивное администрирование выглядит проще и безопаснее рыночных механизмов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — так же, как после ранних советских пятилеток и коллективизации уже практически невозможно было вернуться к рыночной логике НЭПа.

Есть и динамическое измерение: пока внутри страны ресурсы тратятся на войну и снижается качество рыночных институтов, мир переживает технологический и энергетический перелом. Искусственный интеллект превращается в базовую когнитивную инфраструктуру для миллионов людей и компаний, во многих странах «зеленая» энергетика становится дешевле традиционной, автоматизация открывает новые модели производства.

Это уже не отдельные технологические новинки, к которым можно «подтянуться» чтением отчетов. Меняется сама логика мировой экономики, понять которую можно только через практическое участие — через попытки внедрения, ошибки и накопление интуиций. Россия оказалась в стороне от этого процесса не из‑за нехватки информации, а из‑за отсутствия полноценного участия.

Отсюда следует неприятный вывод: технологический разрыв — это не только недостача оборудования и кадров, которую можно скорректировать импортом и обучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и частный космос стали повседневной нормой, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстрактной повесткой.

К моменту, когда начнутся преобразования, мировые правила игры уже окажутся другими. «Вернуться к норме» невозможно не только потому, что разрушены связи, но и потому, что изменилась сама норма. Отсюда вытекает особая важность инвестиций в человеческий капитал и работы с диаспорой: без людей, которые понимают новую реальность «изнутри», даже формально правильные решения не приведут к нужному результату.

Несмотря на тяжесть последствий, сценарий позитивного выхода остается возможным. При этом крайне важно видеть не только масштаб накопленных проблем, но и точки опоры, от которых можно оттолкнуться. Главный ресурс восстановления связан не с тем, что появилось благодаря войне, а с тем, что станет достижимо после ее окончания и переориентации политических приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитым миром, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от сверхжестких процентных ставок. Именно это и есть основной «мирный дивиденд».

Вместе с тем годы вынужденной адаптации сформировали несколько потенциальных опор внутри самой российской экономики. Их важно понимать правильно: это не готовые активы, а условный потенциал, который раскрывается только при определенных институциональных настройках.

Первая такая опора — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку резко обострили нехватку работников, особенно квалифицированных. Это не благо, а жесткое принуждение, но именно дорогой труд может стать мощным стимулом к автоматизации и технологической модернизации: когда нанимать людей слишком дорого, бизнес вынужден вкладываться в производительность. Этот механизм сработает лишь при наличии доступа к современным технологиям и оборудованию; иначе подорожание труда выльется в стагфляцию — рост издержек без роста производительности.

Вторая опора — капитал, фактически «запертый» внутри страны санкционными барьерами. Ранее при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, теперь в значительной мере лишен этой возможности. Если появится реальная защита прав собственности, эти средства могут стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий такой капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, а не в производство.

Третья опора — разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании были вынуждены искать отечественных партнеров там, где раньше полностью полагались на импорт. Появились зачатки новых производственных цепочек внутри страны, когда крупный бизнес фактически помогает вырасти малым и средним предприятиям. Это может превратиться в основу более диверсифицированной промышленной базы, если удастся восстановить конкуренцию и не допустить превращения таких поставщиков в новые монополии под покровительством государства.

Четвертая опора — расширившиеся политические возможности для целевых государственных инвестиций. Долгое время любые предложения о промышленной политике, инфраструктурных программах или крупных вложениях в образование и здравоохранение наталкивались на почти идеологический барьер: приоритет резервов и жесткой экономии. Война разрушила этот барьер самым болезненным способом, но вместе с тем открыла пространство для обсуждения активной роли государства в развитии. Важно, однако, различать государство как инвестора и государство как монополиста и душителя инициативы. Фискальная устойчивость остается необходимой целью, но требование немедленной жесткой консолидации расходов в первый же год перехода будет разрушительным.

Наконец, пятая опора — расширение географии деловых контактов. В условиях ограничений на сотрудничество с традиционными партнерами российские компании выстраивали связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но возникшие связи можно использовать в будущем как платформу для более сбалансированного сотрудничества, если политические условия изменятся.

Все перечисленные точки опоры — элементы одной системы. Они не работают по отдельности и не включаются автоматически. Каждая требует набора правовых и политических условий, а при их отсутствии легко вырождается в свою противоположность: дорогой труд — в инфляционное давление, запертый капитал — в мертвый актив, локализация — в монопольный рынок, активная роль государства — в новую конфигурацию ренты. Поэтому мало просто «дождаться мира» и рассчитывать, что сам по себе рынок восстановит баланс: нужно создавать конкретные рамки, в которых этот потенциал действительно начнет работать.

Экономическое восстановление — не только и не столько технический процесс. Политический результат реформ будет определяться прежде всего теми, кого можно назвать «середняками»: домохозяйствами, зависящими от предсказуемости цен, доступности работы и относительной стабильности повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мобилизации, но очень чувствительные к любым серьезным потрясениям.

Чтобы понимать риски переходного периода, важно точнее определить, кто фактически оказался бенефициаром военной экономики. Речь не о тех, кто сознательно продвигал войну и прямо зарабатывал на ней, а о более широких социальных группах, для которых сложившаяся модель принесла значимые доходы или новые возможности.

Первая группа — семьи военнослужащих‑контрактников. Их благосостояние напрямую зависит от военных выплат и надбавок; с окончанием боевых действий эти доходы могут заметно и быстро уменьшиться. По разным оценкам, речь идет о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и связанных с ней отраслей, всего несколько миллионов человек. Учитывая их семьи, это десятки миллионов граждан. Их занятость во многом определяется объемом оборонного заказа, но многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут стать важным ресурсом для гражданского сектора.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, чьи ниши расширились после ухода иностранных компаний и введения ограничений на их продукцию. Сюда же относятся бизнесы во внутреннем туризме и общепите, на которые перетек спрос из‑за затруднений с поездками за рубеж. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу адаптации и выживания, накапливая при этом опыт и компетенции, которые могут оказаться полезными в мирном экономическом переходе.

Четвертая группа стоит особняком: это предприниматели, выстраивавшие параллельную логистику и обходные каналы поставок в условиях санкций. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми годами, когда возникли челночная торговля и сложные схемы бартеров и взаимозачетов. Тогда это была рискованная, но прибыльная деятельность в серой зоне. При более прозрачных правилах подобные навыки могут работать в интересах развития, как это частично произошло при легализации частного бизнеса в начале 2000‑х.

Общая численность людей, прямо или косвенно связанных с этими группами, может составлять десятки миллионов. Для них переход к иной экономической модели будет означать не абстрактные реформы, а изменения в доходах, занятости и ощущении стабильности.

Отсюда главный политэкономический риск: если большинство переживет переход как время падения реальных доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, демократизация может закрепиться в массовом сознании как режим, который принес меньшинству свободу, а большинству — нестабильность и неопределенность. Именно так были восприняты 1990‑е годы значительной частью населения, и именно этот опыт до сих пор подпитывает запрос на «порядок».

Это не означает, что ради лояльности отдельных групп следует отказываться от реформ. Это означает другое: реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, с разными страхами и ожиданиями. Экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни программой мщения, ни попыткой восстановить «норму» начала 2000‑х, которой больше не существует.

Наследство военной экономики тяжело, но не безнадежно. Потенциал для восстановления есть, однако он не раскроется сам по себе. Серединные слои общества будут оценивать происходящее по содержимому собственного кошелька и ощущению порядка, а не по динамике ВВП и официальной статистике. Осознание этого факта — отправная точка для разработки реалистичной стратегии экономического перехода.